|
| Милости просим на наш литературный портал |
Первый день раскопок
Та, расабралис! Тепьерь ты ехайт с нами и дафать курка, млеко, яйко! Феликий Германья и фьюрер тебья никокта не забыфать са этот допрый… как это коворьить по русски?.. — И он страдальчески сморщился, пытаясь вспомнить нужное слово.
— Ага! Разбежалась! Да в гробу я видела твоего фюрера вместе с его Германьей! Я, может, и покажу тебе дорогу, но только из своих соображений и при одном условии — вы от меня отвяжетесь, понимаешь, фашистская твоя рожа? Оставите меня в покое! У меня свои дела — у вас свои. Встретились нечаянно, а теперь разойдемся как в море корабли. И чтобы я от вас по степи больше в валенках не куролесила, ферштейн зи — нет?
— Латно, ферштейн, — с неподражаемым достоинством ответствовал на это Дитрих. А что взять с женщины? Она является существом несовершенным, даже если у нее такой точеный античный профиль. — Я делайт вид, что не слышат тфой глюпый больтофня. Ты покасыфайт, где ест курка, млеко, яйко. И есчо, ты ест не куролейсить по степи в фаленках, а ест залесат съюда, ко мне, на бистрый немеский панцер.
— Знаю я твой «бистрый немеский панцер» — уже и душу, и глаза намозолил. Руку даме дай, что уставился гляделками? Или у вас там в Германьи такое не заведено?
Последнее слово поставило Дитриха в тупик, и он спросил с доверчивостью ученого натуралиста:
— Что значит ест «зафедено»? Почьему я не знайт такой руский слофо?
— Заведено — это когда… ну, понимаешь, нет? Вот твой дурацкий панцер сейчас гыр гыр гыр гыр: за ве ден. — Она ритмично поколотила кулаком по танку в такт словам. — Соображаешь?! Заведен — это когда я, как дура, значит, здесь внизу должна кричать, чтобы ты там, наверху, хорошо меня слышал, наглая твоя фашистская морда! Соображаешь, ферштейн?! — И, бросив короткий взгляд на меняющееся на глазах выражение лица немца, пробормотала: — Ой, нет! Наверное, неудачный пример, по новой объяснять придется.
Что бы ни чувствовал в этот момент сам барон фон Морунген, он не уронил ни чести фамилии, ни чести мундира. Руку даме протянул и помог ей взобраться на танк. Затем повернулся к своим подчиненным и отдал несколько коротких распоряжений, после чего все моментально заняли свои места, словно их больше не интересовали объяснения, которые им могла дать эта женщина
— У ух, — сказала она, прикасаясь к горячей броне. — Ишь как раскалился на солнце. Как же вы в нем выдерживаете то в такую жару? — Ей очень хотелось добавить вслух «так вам и надо», но она мудро воздержалась.
Тем временем Дитрих поспешно рылся в памяти в поисках самой точной формулировки:
— Гыр гыр гыр, кофоришь. Фашиский морда все понимайт! Будьеш мнохо больтать, я прикасыфайт, и Ганс делайт тебья пух пух из этот пульемет! А тепьерь дафайт покасыфайт, пока я допрый…
Майор Дитрих фон Морунген был несколько озадачен: если верить всему, чему его учили на протяжении последних лет, то он должен был испытывать к этой поселянке исключительно холодное презрение, каковое со
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51
|
|
|
